МАМУЛЕЧКЕ

Я воспевал в стихах свой город,

Любимым девушкам писал,

Но есть, признаюсь вам, кто дорог,

Дороже всех, кто все прощал -

ОРбиды, ссоры, недомолвки;

Кто ждал и ждет меня всегда,

Кто любит вас без остановки

Какие б ни были года...

Я посвящаю эти строки

Любимой мамочке своей,

Ее советы и уроки

Торопят жизнь мою скорей.

Любовь и ласку не забуду,

Что ты дарила мне всегда

И голос твой, не песня - чудо,

Я не забуду никогда...

Люблю, люблю тебя, родная,

Ты всех дороже на Земле,

Я знаю точно - ты ведь знаешь,

Как жизнь прожить теперь имне.

Моя любимая мамуля,

Я признаюсь тебе в любви,

И благодарность не уснула,

Она живет в моей крови!

ВЕСЕННИЙ ГОРОД

Солнца, брызнул, луч в окошко,


Растопив всю дремоту,


Греет бок на солнце кошка –


Тепло, рано, поутру;


Птичья трель кругом и всюду,


Знай, браток, пришла весна,


Колокольный звон разбудит,


Город и тебя от сна.


Церковь справа, костел слева,


Посередке постамент –


В лучах солнца стоит Маара,


Золоченный держит крест.


Утро раннее, весна,


Редкий шорох шин по лужам


И дрожит стекло окна,


Красотой весны разбужен


Город весь, его дома,


Каждый кустик подставляет


Под лучи свои бока…

ПРОЩАЙ ЛЮБОВЬ!

Я воспевал когда-то красоту,


Марая виршами листы,


Я прикрывал и грудь, и наготу,


Но не любила, не любила ты…


И я иссяк, и надоело мне –


Чернила лить, не слезы, нет,


Обрыдло злость топить в вине


И сочинять тебе памфлет;


Мне надоело так вот жить,


Бумаги, комкая листы,


Я не хочу уже любить


И верить в дивные мечты.


Пойми, прости и уходи…


Уйди из сердца, из души,


Ах, нет, послушай, погоди –


Я написал тебе стихи;


Послушай на прощанье строки


Поэта с раненной душой


И ты узнаешь, где истоки


Его прощания с тобой:


Ты любовалася деньгами,


Красуясь в свете от купюр,


Ты восторгалася дарами,


Одета была от кутюр;


Подружки, бары, дискотеки,


Салоны, бани, вечера,


Помада, блеск и тень на веках.


Терпел, терпел… Еще вчера!


Сегодня я прозрел и понял,


Что мне прекрасней без тебя,


Считай, что я тебя уволил,


Забыл тебя, еще любя…


Мне жаль, конечно, расставаться,


Ведь я так много написал,


Но если честным быть, признаться,


То я давно уже – устал!


Устал любить и черкать строки,


И рифму вечно подбирать,


Устал от ссор и суматохи,


Я жить хочу, увы, не ждать!..

БЕЛОМУ ЛИСТУ ПОСВЯЩАЕТСЯ

Белый лист, все сначала,


С заглавной строки…


Душа снова кричала


Все от первой руки;


Мелкий почерк ложился


На бледность листа,


Я и сам удивился


До чего же чиста –


И не совесть, а мысль,


О той дивной мечте –


Писать строки со смыслом


На белом листе…


Белый лист, закорючки


Уродливых букв,


Завитушки, крючочки,


Затаившийся звук.


До чего же прекрасно


Снова что-то писать,


Ошибаясь, невнятно,


Еле, чуть, разобрать.


В этом мудрость бумаги,


Что она терпит все –


И шедевр трудяги,


И лентяя ничто;


Белый лист исцарапан


Рукою творца,


Где-то, может, испачкан


Лист рисунком писца.


Он уже и невинен,


Но еще терпелив


И от этого дивен


Его образ и вид,


Не такой ты, как прежде,


Белый чистый листок,


И в раздумьях, в надежде,


Тебя жалко чуток…


НЕ О СМЕШНОМ

Мне почему-то хочется смеяться,
Хотя вся жизнь не очень уж смешна.
Не знаю, как, так постараться,
Чтобы всегда в мечтах цвела весна,
Благоухая ароматом жизни
И распуская почки на душе.
Как жаль, что я такой капризный
И не еще, давно уже – уже…
Кто растоптал мою былую радость
И вмял истоки в бытие земли?
Я чувствую к себе лишь жалость
И к формам человеческой любви!

Вот и снова в печали...

Вот и снова в печали
Нервы тихо гудят…
(Там вороны кричали
над гнездовьем цыплят
и голодные глотки
затыкала им мать,
плоть вонючей селедки
разделяла на пять).
…Так подобно, на взводе
И кричала душа,
Любовь боле не в моде,
Не прощаясь, ушла…

Уносились вперед
Корабли – мои мысли;
Остальное не в счет,
То, что видишь и слышишь.
Я один, как всегда,
Уж привычно и мило.
Моя жизнь – ерунда,
Была дружба… и сгнила!
А, возможно, не так?
Ее не было вовсе(…)
Я наивный чудак,
Как и вы, впрочем, тоже…

ВСТРЕЧА

Мелкие густые клубы дыма летели в серое вечернее небо. Топилась печка, старая, круглая, дедовская. Хоть и стара печурка, но жару давала дай Бог. Оно и к лучшему – не так быстро поленница быстро растаскается. Да и бабе Марусе в радость – принесет на руках стопочку, стопит и тепло.

Тяжело стало ей, как муж ушел на покой, и за скотиной самой присматривать, и по дому, и по хозяйству, и в поле, все одной. От детей подмоги не ждет, выросли и в город подались. Пусть. Я уж сама...

Бывает, соседская детвора придет на подмогу, то вот поленницу собрали, то воды принесли. Побаловать ребятню, отблагодарить опять же надо, не деньгами, молоком, да яблоками с сада.

Сад у бабы Маруси большой, прямо, можно сказать, элитный. Тут и белый налив, и малиновка, и борщик, антоновка, грушевка... Полным цветом весном цветут, прямо как в этом году, значит к урожаю. Воровать никто не ворует, кому надо тот спросит, баба Маруся добрая, всех угостит, и своего, здешнего, и чужого, ни кому не откажет. Да и не привыкли воровать-то. Еще, когда дед Егор жив был, еще при нем эти порядки утвердились, он построже был, просто так яблочек не даст. Ни с жадности, такой у него устав был – или дров до хаты притянуть, или воды в субботнююю баньку.

Просто порядок должен быть, и все тут, да еще любовь к труду! – говаривал он, - мы вот как на свет вылуплялись, ползать начинали, уже работали.

Естьт что вспомнить, но только хорошее, от того, что люди они хорошие, таких сейчас мало, еще и поискать надо.

Баба Маруся аккурат раз в месяц идет на могилку к деду, прибраться, поговорить, оно и понятно, поболе пятидесяти десятков душа в душу отжили, детей воспитали, затем внуков. Дочка вот недавно с городу приезжала, просила дом с землею на нее переписать. Отказала ей баба Маруся, та недовольна осталась. Вот сядет бабка около могилки и говорит с дедом, рассказывает про свою жизнь, про то, как справляется без него, о печалях, о радостях, боле о печалях. Какие тут радости, в девяносто два годика?

Не дождался ты меня, дед Ефрем, рано ушел, но скоро уж и я к тебе собираюсь, - причитает баба Маруся. И сколько ей осталось? Один Бог ведает...


... Была вечерняя служба, баба Маруся не пришла, в первой. Не бывало такого, чтобы она службу церковную проопускала, даже, когдасенокос или жатва была, сходит, помолится и снова в поле, а тут нет, не к добру это.

Забеспокоились соседушки, не случилось ли чего?! Случилось.

Зайдя в незапертую хатку, не запирала она никогда, доверяла людям, повеяло холодком, не затоплено. В комнатке под иконкою Богоматери, скрестив на груди сухенькие морщинистые ручки, лежала баба Маруся.

Вот и пришел ее черед, встретились они с Ефремом.

ЖИЗНЬ

Где-то далеко за городом всходило весеннее горячее солнце, у рельс, на одной проселочной станции, сидел мужичонка лет семидесяти пяти. Он курил
смято-пожеванную сигарку, иногда хрипло басовито закашливался, сплевывая на землю. Дым – густой и сизый струйками выплывал из ноздрей, мутным облачком вырывался, из сморщенных от старости, потрескившихся губ. Дед Егор, станционный дворник-смотритель, вот так часто сидел и думал, вспоминал о прошедшей жизни, о молодых годах, которые уже не вернуть, что убежали вместе с красотой и крепкостью мышц, подарив взамен седину и дряхлость кожи. Да, было о чем вспомнить, помечтать о будущем и не только своем (...) как там дети? Разъехались кто куда, что же, такова жизнь – повзрослели и уехали, у них своя жизнь, свои проблемы, куда им еще и мои?! Дочь где-то в российской глубинке, сын далеко отсюда – за границей. Сначала Егоров сын просто подался на заработки, а затем и насовсем; нашел, молодец, молодую деваху, да и женился. С одной стороны – хорошо это, у каждого свой путь в жизни, да с другой получается, что и забыл-то отца, родные просторы. Егору-то что, он стар, но еще сам себя прокормить может, двигается потихонечку,
работает, а вот соседи, они же свой нос везде сунут, все думают, что поди поссорились, иль еще какая хвороба.

Неспокойно отцовское сердце – как они там, мои дети, как внучата, отчего не пишут, уж и говорить не приходится о том, чтобы заглянули в гости на чаек, на побывочку, хоть на пару деньков. Дед бы и баньку сразу справил, и стол накрыл, знал бы заранее, что гости будут, наварил бы хмельного солодового пива.

После смерти жены Матрены время, как-то с тягостью, стало долго тянуться, да и здоровье пошло на спад. То сердце защемит, то кашель забьет, а бывают и ноги гудят... Старость. Дед Егор последний раз затянулся и бросил окурок промеж рельс, вдалеке слышался гудок приближающегося состава. Грузовой идет, уж за долгие годы работы, здесь, на станции, Егор научился отличать грузовой от пассажирского. Под грузовым рельсы так и ноют, плачут под тяжестью груза. Пройдет состав, оставив за собою лишь теплоту рельс и запах перевозимого добра – ароматной свеже-спиленной древесины, черного блестящего угля или забивающего ноздри топлива. Вот так и жизнь пройдет незаметно, а к старости лишь воспоминанья...

Состав с гулким грохотом и быстротой проносился мимо, а по перону станции с метлою в руках, прихрамывая и кашляя, брел сутулый старичок – дед Егор.

Понедельник, 26.08.2019